Владимир Лобас Желтые короли. Часть третья. Глава двенадцатая. Письмо с того света

В этой главе наш персонаж наткнулся на "самиздатовскую" рукопись своего знакомого Гелия Снегирева, диссидента помилованного советским правительством. Начал читать ее и не мог остановиться, мороз пробегал по коже от этих строк...

Дата публикации:

Автор:

Раздел сайта:

Часть третья. Глава одиннадцатая. Ночь напролет

Часть третья.

Глава двенадцатая. Письмо с того света

 1. За рукописи платят жизнями

Так я и лежал, глядя в потолок, ни о чем не думая и не замечая, как мое тело  постепенно   наливается   чем-то  тяжелым…   На  стене,  к  которой, перевалившись через подлокотник дивана, прислонилась моя подушка, – полки с книгами, у окна – письменный стол…

Почему мне неуютно среди вещей, к которым я так привык?

Еще совсем  недавно  как-то  само собой  подразумевалось,  что за  этим столом, кроме однодневок-радиопрограмм, напишется и что-нибудь  “настоящее”: цикл  рассказов  или повесть – о  жизни здесь и там.  Но теперь  я стыжусь прежних   честолюбивых   фантазий,   и  вид  чересчур   громоздкого   стола, неправомерно  занимающего  чуть  ли не  половину  моей комнаты,  – вызывает досаду.

Иное дело – книги.  Сказать по правде,  за последний год не купил я ни одной,  но  и   заброшенные,  запылившиеся,  убого   оформленные,   изданные ничтожными  тиражами, – нищим русским  зарубежьем  –  книги  эти вызывают совершенно особое, непонятное ни американцу и никакому другому иностранцу – щемящее  чувство. Ни на  одном другом  языке, кроме  русского,  не  написано столько книг, за которые их авторы – заплатили своими жизнями…

Вот тоненький сборник расстрелянного в застенке поэта, носившего одно с расстрелянным  царем имя. А  этого поэта  расстреляли  позднее… Еще  томик стихов:

Жизнь упала. как зарница,

Как в стакан воды – ресница,

Изолгавшись на корню…

Зачем автора этих строк  нужно  было швырнуть за колючую проволоку, где он  в считанные недели  сошел с ума  и погиб? Зачем  всадили пулю  в затылок одному из самых изощренных в русской  прозе  стилистов? Зачем сунули в петлю поэтессу, стихи которой живы и по сей день?

Вот она передо мной – история великой литературы, созданной мучениками и заменившей религию миллионам таких, как я…

2.  Рукопись старого знакомого 

Светало,  в  комнате  уже можно было  читать,  не  зажигая  лампы, и  я подумал, что для книг, хотя их и не прибавилось с тех пор, как я стал водить такси,  остается  все  меньше  места на  полках  потому,  что одну из них – нижнюю,   до  которой  я  могу  дотянуться  рукой,  не  вставая   с  дивана, загромоздили  кипы неразобранных  бумаг,  которые регулярно  подкладывает  и подкладывает в мой ящичек с надписью “Lobas” добросовестная библиотекарша. С каждой  промелькнувшей  в  печати  статьи,  которая  может  пригодиться  для программы  “Хлеб  наш насущный”, она снимает копию и кладет в мой  ящичек. И туда же – каждый выпуск “Исследовательского бюллетеня”, который готовят для радиожурналистов мюнхенские  советологи. Попадают  в  мой  ящичек  и пухлые, неисповедимыми  путями доходящие  до  нас  оттуда “самиздатовские” рукописи. Читать их у меня  нет времени, а выбрасывать – как-то неловко: за каждой из этих рукописей – растоптанная человеческая судьба…

Решившись доверить  свои мысли бумаге, “самиздатовские”  авторы  всегда сознают, что совершают  шаг  – в пропасть.  Что их будут искать и найдут. И тогда нагрянут обыски, допросы, тюремная психбольница или просто тюрьма…

Автобиографическая книга Г. Снегирева "Роман-донос"
Автобиографическая книга Г. Снегирева “Роман-донос”

Именно такой вот автор  и отстукал на свою погибель на машинке “Москва”- шестьдесят с гаком страниц густого, через один интервал,  текста, который я,  поняв,  что наверняка не  усну, достал с полки  и опустил на  пол  возле дивана; и никак еще не уверенный в том, что стану все это читать – поднес к глазам первую страницу:

“22 сентября в  9 часов 20 минут я вышел из  нашего дома на Тарасовской улице  N  8,  – кольнул, кольнул  знакомый  киевский адрес!  –  и  пошел к Ботаническому  саду.  Светило  солнышко,  на  мне было  легкое  светло-серое пальто, сандалии.  У  здания пожарной команды стоял, загораживая мне дорогу, голубой “рафик”.  Я хотел  его обойти, когда  справа,  со  стороны  пожарной команды, возник большеголовый и седовласый человек. И он сказал:

– Здравствуйте, Гелий Иванович. Садитесь, пожалуйста, в машину…”

За тонкой перегородкой послышались шаги: из  спальни – в ванную, из ванной  – в  кухню. Это поднялась жена, она теперь училась  в Манхеттене на курсах операторов  электронных машин. Я  лежал в своем  кабинетике. В  своей бруклинской квартире. И читал рукопись одного из старых киевских  приятелей, о котором знал совершенно точно, что его уже нет в живых…

Примерно  с полгода назад –  или  больше? – сюда, в  Нью-Йорк,  дошло известие, что  Гелий Снегирев, помилованный советским правительством, чем-то заболел и умер. Что похоронен он  на Байковом кладбище. На том же самом, где похоронена и моя мать.

Это было письмо – с того света!

3. Арестованный дисидент

Впрочем  отпечатанный на машинке “Москва” текст меньше  всего напоминал заявку на “фильм ужасов”.  Голубенький “рафик”  все ехал и ехал  по  улицам, хорошо знакомым  мне с  детства… “Вывернули на Владимирскую”.  Значит,  из окна Гелию были видны красные  колонны  Университета, потом – музей Ленина, где меня когда-то принимали в пионеры…  Да, вот и Гелий упоминает, что из окна  “рафика” увидел этот  самый музей,  затем ресторан “Лейпциг” и наконец серое здание  КГБ, почему-то всегда укрытое строительными лесами: “Повернули на Ирининскую, заехали в ворота и – приехали!”

Голубенький "рафик"
Голубенький “рафик”

Будничный тон  рассказа  как  бы  приглашал  “на  экскурсию” –  внутрь зловещего здания, куда был доставлен арестованный диссидент…

“Начали  обыск. Какие-то бумаги и подписи – хотя  нет, без подписей, я сразу  же  заявил,  что  подписывать  ничего  не  буду.  Понятые.   Какое-то начальство, которое произнесло:

“Да,  Гелий Иванович,  вы  изрядное ведро  грязи вылили  на нас и  тут, внутри,  и  там,  за рубежом”.  Потом  меня  повели  через  двор,  завели  в двухэтажное  здание, в  маленькой каморке обшмонали  уже донага…  Коридор, лестница,  коридор,  в руках  у меня два матраца,  лязг  замков и – камера. Сосед: чернявый, симпатичный.  Я  плохо  помнил все эти первые минуты, а он, Иван  Иваныч,   мне   потом  рассказывал:  я  походил,   осмотрелся,  оценил на блещенный паркет  и  высоту  до потолка, метров около пяти  (до  революции здесь  был то  ли дешевый отель,  то ли  бордель),  присмотрелся  к  нему, к соседу,  и сказал: “О, здесь можно жить, красота!”. И, придвинув лицо к нему вплотную, заговорщицки бормотнул: “Так что, “подсадной”? Ну-ну!”

Был он “подсадным”  или нет – не знаю, как не уверен, что “работал” со мной и второй мой сосед – Григорий Тимофеевич. Черт их разберет…

Ну, вот. И потекла жизнь – да, жить можно, красота! И с первых же дней я стал сочинять вирши…”

“Одна милая дама дала мне совет.

“Если вам суждено в самом деле тюрьма,

Сочиняйте стихи там, хоть и не поэт.

Помогает, от многих слыхала сама…”

Я тогда усмехнулся, теперь же, в тюрьме,

Тот совет ее вспомнил и кланяюсь ей:

Очень трудно, наверно, было бы мне,

Не засядь я за вирши с первых же дней…”

Ох, Гелий!  – подумал  я,  вспоминая, как  он, сорокалетний,  женатый (такой же, как и большинство киношников и журналистов – пьянчуга), влюбился в молоденькую, чуть ли не вдвое моложе его студенточку, как охаживал  ее и в конце  концов женился на ней.  С годами, однако, студенточка стала настоящей советской  мадам  и  ушла  от  мужа,  исключенного  из  Союза  писателей  за антисоветские взгляды… Но неугомонный “Гаврила” – уже лишенный  средств к существованию, уже изгой, которого  вчерашние знакомые при встречах на улице “не узнавали”,  уже без пяти минут арестант, за которым неотступно следовали филеры  – снова  влюбился.  И  снова женился! И  вот,  пожалуйста:  даже  в следственной тюрьме КГБ у него на уме – дамы…

Я  перелистал страниц десять стихов, сочиняя которые  заключенный лечил тюремную тоску: ученических, косноязычных,  читать  их было неинтересно… И уже вскоре после того, как окунулся в эту рукопись едва  ли не с трепетом, я довольно бегло ее просматривал…

“С самого начала я завел со следователем весьма странные  отношения: не здоровался,  хамил, а в устных и письменных ответах (все ответы в протоколах допросов писал своей рукой) остроумничал и изгилялся, как мог….”

Действительно, странные отношения… На первый же допрос Гелий входит в кабинет следователя, капитана госбезопасности, напевая модную песенку:

Я его оскорбил. Я сказал: “Капитан,

Никогда ты не станешь майором!..”

Это он – со значением, в том  смысле, что “большеголовый и седовласый” капитан Слобоженюк  на нем,  на его деле, майорской звезды не заработает. Но еще неожиданней – реакция гебиста. Что же – он?  Кулаком по  столу? Отнять курево, лишить передач, прогулки? Не только ведь  офицерский гонор побуждает обломать наглецу  рога – служба такая. Не получишь необходимых показаний – какая уж там звезда?! Долго ли строгому начальнику вытурить седого  капитана – на  пенсию? И тем  не  менее  капитан  не  вызверился, а  только напомнил развязному остряку,  дескать,  вы,  Гелий  Иванович, как-никак  находитесь в серьезном учреждении, и песенки распевать на допросах у нас не  положено. Да еще вроде бы пожаловался (?) заключенному на свой хомут:

–  С меня за  это, знаете,  как  стружку  снимут?!  Впрочем,  ничего невообразимого не было  в  том, что  Гелия поручили  такому  захудалому,  не вышедшему в чины гебисту. Ибо какой еще выдающийся контрразведчик требовался для дознания  по  делу, основное  обвинение  по  которому  именно  в  том  и заключалось, что  преступник не желал скрывать свои  преступные мысли: “Ваша конституция  – ложь  от  начала и  до  конца!” И если диссиденту поначалу могло  что-нибудь показаться необычным  в  его  простоватом  и незлобивом по натуре следователе, то – лишь степень бесцветности этого чиновника, который постоянно,  изо дня в день бубнил одно  и то же: “Да, Гелий Иванович, именно так у  нас и положено” или  “Нет,  Гелий Иванович, так у нас не положено…” Однако  же  изумляться, даваться диву  тоже особого  повода не было: обычный продукт советской системы – ничтожество, каких полно и в Союзе писателей, и на любой киностудии, и, по-видимому, – в КГБ…

4. Следователь КГБ 

Порой,  правда.  Гелию  казалось,  что следователь прикидывается эдаким дураковатым бюрократом,  “дубогрызом”,  хотя,  если  вдуматься, то  с какой, собственно,  целью гебист мог взяться играть  такую, чуть  ли не комедийную, роль?..

Гелий обращался с жалким этим капитаном именно так, как тот заслуживал, не отказывая себе в удовольствии при случае и подразнить следователя:

– “Скажите, капитан, вас при входе на работу и про уходе обыскивают?

– С чего вы взяли? Нет, конечно.

– Неправда, еще как шмонают!

– Что за глупости?

–  А вот и  не  глупости. Меня по дороге к вам  на допрос и  от вас – шмонают.

– Так это же не меня обыскивают, а вас.

– А вы  подумайте: меня ведут к вам и кроме вас я ни с кем не общаюсь. За мной следит вертухай… Значит, шмонают – вас: или я вам что-то несу или вы мне что-то вручили. Разве не так? Вас обыскивают, вас!

Следователь со скрипом посмеялся:

– Шутник вы. Гелий Иванович”…

Однажды  на допросе  раскапризничавшийся  заключенный  схватил со стола лист протокола, изорвал его в клочки и швырнул в мусорную корзину…

Лицо следователя сделалось каменным. Всему есть свой предел, нашла коса на камень!  Офицер молча  встал, шагнул к бронированному сейфу, открыл его и достал…  Содрогнулся  Гелий, не понял сразу… Однако в  руках следователя оказался всего лишь на всего – флакон канцелярского клея.

Все  так же  молча седая голова нырнула  в  мусорную  корзину,  капитан тщательно собрал  ошметки, разложил их на столе и стал  подклеивать.  И лишь закончив кропотливую эту работу, сказал:

– Как же  вы так, Гелий  Иванович? Культурный человек,  а  такое  себе разрешаете?  Протокол, хоть и не  подписанный, есть документ. С меня за ваши “художества” начальство спросит, и крепко спросит!

Неловко  сделалось  Гелию  за  свою выходку:  вовсе не  имел он в  виду унижать пожилого человека, и, полуизвиняясь, заключенный пробормотал: что же вы, мол, меня не предупредили? Я уж не стал бы…

5.  Необъяснимая симпатия 

Совершенно,  необъяснимым  однако,  в записках Гелия  выглядело то, что “странные  отношения”   сложились  у   него,  оказывается,  не   только   со следователем, а со всеми, решительно со всеми, кто окружал его во внутренней тюрьме КГБ…

Прощупывают  два  надзирателя-прапорщика  грязные  носки  заключенного, резинку  в  его  кальсонах,  а  писатель, кинорежиссер – барин  – колет им глаза:

– До какой же мерзкой ерунды опустились вы, хлопцы!

А бравые  прапорщики в ответ – ни звука. Скушали. А  дальше – больше. Обнаружив во время очередного обыска упомянутые уже стихи (и  не просто  так – стихи, а зашифрованные!), надзиратели поначалу отложили их  в сторону, но потом к тетрадке не прикоснулись и  даже не доложили о своей находке наверх, поскольку история эти никакого продолжения не имела…

С нескрываемой симпатией  относился к диссиденту и  главный следователь Управления,  полковник Туркин: “обаятельный, умница” – эпитеты  Гелия… На допросах  полковник появлялся  нечасто,  но, если и  заглядывал, то,  прежде всего, справлялся не о ходе следствия, а о самочувствии заключенного, причем –  не вообще,  из вежливости, а входил в  детали: не шалит ли сердчишко? Не мучает  ли бессонница? И  даже такое: не сверлит ли геморройчик? Это, знаете ли, препротивная штука, многих в тюрьме беспокоит…

Но,  пожалуй,   лучше   всех   относился   к  Гелию  начальник  тюрьмы, подполковник  Сапожников, хотя лично  ему этот заключенный изрядно въелся  в печенки. Седьмого  ноября,  в праздник,  когда по  всей  стране  руководство взыскивает  с  блюстителей порядка  за любое “че-пе” особенно строго,  Гелий закричал  в  прогулочном  дворике,  что призывает всех политических  узников встретить годовщину Октября голодовкой протеста!

Произошло это  на девятый день голодовки самого  Гелия. В глазах у него потемнело,  он  потерял сознание,  упал, и был  доставлен в камеру  на руках надзирателей…

В советской тюрьме за подобное  нарушение полагается,  уж  как минимум, карцер,  но подполковник Сапожников  нашел возможным применить более  мягкую меру…

“… через два дня, когда я лежал с голым задом в медкабинете  и в меня насильно заливали питательную клизму, пришел начальник тюрьмы и, обращаясь к моей  отощавшей  заднице,  огласил  приказ  об  объявлении  мне выговора  за нарушение дисциплины…”

Как говорится,  и смех, и грех:  человек добровольно идет на каторгу, а начальник  одной из  самых  страшных  советских тюрем (зверюга  ведь  должен быть!) журит его – выговором в приказе…

За стеной  опять  послышались шаги. Из комнаты  сына –  в  ванную,  из ванной –  в кухню… Ойкнула  и зашуршала  осколками  по  линолеуму  бывшая тарелка или чашка.  Потом в квартире  стало тихо, как в могиле. Я читал, уже ничего не пропуская…

6.  Елочка в тюрьме   

За  окном  струился  снежок, приближался  Новый  год  и, забыв о мелких личных обидах, седовласый капитан, которому, кроме неприятностей, дело Гелия и впрямь ничего не сулило, завел со своим подследственным разговор по душам: о некоторых веяниях в определенных сферах…

Гуманные веяния  эти  поощряли  применение  закона,  согласно  которому чистосердечное  раскаяния  иногда  вознаграждается  полным  помилованием.  В особенности – на стадии  следствия… Тогда и с  жены, которая помогала  – ведь помогала! – распространять клеветнические материалы и которая в  любой день могла оказаться за решеткой, – тоже спадут обвинения…

“Что? Много шуму “за бугром”? Надо бы нейтрализовать?”

– поддел следователя Гелий.

“Да. Не мешало бы нейтрализовать, – признался следователь.

– Подумайте, Гелий Иванович”.

И  тут вдруг  надменный,  насмешливый  диссидент  пообещал  подумать! Капитан  не  мог поверить собственным  ушам.  И  поверил только тогда, когда понял: в обмен на  туманное свое  обещание заключенный –  клянчит поблажку. Гелию  и  его сокамернику  вздумалось  устроить  в тюрьме на  Новый  год  – елочку…

Конечно  же,  заключенный  играл с капитаном, как  кошка с  мышкой,  но дураковатый  капитан клюнул  на удочку  и  не только разрешил  неслыханное в следственном  изоляторе  КГБ баловство, а собственноручно принес заключенным две  или три пахнущие смолой  и морозом хвойные  ветки. И  уж чтоб  все было честь по чести, позволил  арестантам  сделать елочные  игрушки из  фольги от полученных  в передаче  плавленых  сырков.  И еще приказал гебист  бессонным вертухаям  – не  заметить, что  Гелий и его  сокамерник “тайно” готовят (в мыльнице?)  –  из  хлеба,  сахару и воды  по глотку хмельной  бражки,  чтоб чокнуться ею в новогоднюю ночь!

Получив  свою  копеечную  радость, Гелий  на первом же после  праздника допросе  высокомерно заявил, что ни  на  какие  сделки с органами не пойдет. “Этого не будет. Забудьте!”. “А зря вы, Гелий Иванович, – негромко процедил капитан. – Был бы совсем другой разговор”. Но у добродушного  следователя и в мыслях  не  было  мстить  хитровану,  хотя  одного телефонного  звонка  из укрытого  строительными лесами  здания было бы  достаточно, чтобы искалечить жизнь сыновьям Гелия…

“Допросы к  февралю стали редки, все  уже  было обспрошено и на все мною было нагло и  находчиво  отвечено, но следователь обязан был два раза в неделю  вызывать меня на  допросы,  и где-то двадцатого февраля я  отказался ходить  в следственный  корпус. И  опять,  как во  время  голодовки, он стал приходить для допросов в следственный изолятор…”

Ну, и о чем же беседовал капитан с Гелием, если все уже было обспрошено и на все – отвечено?

Да  так, ни о чем… Странные отношения следователя  с  подследственным развивались,  вот  они  и  болтали  о  всякой  всячине…  Например,   Гелий рассказывал свои тюремные сны… Иногда грустные, иногда смешные…

И следователь выслушивал подобную чепуху?

О,  с  полнейшим  вниманием! Уже  потом,  почти  ослепший,  лишенный возможности перечитать написанное слово, уже задыхаясь в предсмертной тоске, Гелий, спохватившись, с недоумением заметит об одном из этих снов: “Вещий он был, что ли?”

7.  Странный сон

В  ту  ночь  заключенному  снова  снилась тюрьма. Кабинет  следователя, привычный вид из окна – каменный колодец.

Внутренняя тюрьма
Внутренняя тюрьма

Нет, не  совсем так! Во сне  внутренний двор тюрьмы  открылся  Гелию  в необычном смещенном ракурсе, и это  смещение позволило увидеть подворотню – уводящий на волю туннель. Выпуская голубенький “рафик”, тот самый, в котором пять месяцев назад сюда привезли Гелия, ворота тюремного двора распахнулись, а за ними – залитый солнцем  тротуар, прохожие! Вдруг за спиной раздается вкрадчивый голос, Гелий оглядывается: рядом стоит полковник Туркин. Он весел и со смехом объявляет заключенному, что тот – свободен.

Гелий  видит себя за воротами тюрьмы, но шагнуть  к людной улице –  не смеет… Он боится встретить  жену, друзей… Даже  во сне Гелию  ясно:  они непременно спросят,  почему  его  выпустили?  И что  же  он объяснит?  Как докажет, что никого не предал, не стал подлецом?! Ужас обвивает горло, Гелий бежит назад и умоляет вертухая впустить его обратно в тюрьму:

Мне к себе! Мне к себе, к себе!

Мне в сизо47! Мне в сизо Ка-Гэ-Бэ!

Моя камера там пуста! Моя койка не занята!

Мне на волю не по пути! Пропусти… отпусти… пусти!!!

“И тут я проснулся с воплем “Пусти-и-и!” И, как  говорится, в холодном поту…”

Это было совершеннейшая идиллия: на допросах заключенный читал стихи, а следователь – слушал…

“Второго  марта я  досыпал бессонную ночь,  когда  стукнуло,  грюкнуло, потом лязгнуло  и в камеру вошел подполковник Сапожников. Я давно  объяснил, что не встаю в его присутствии, и только повернулся и поглядел. Он подошел к койке, по-братски положил мне руку на плечо и сказал:

–   Гелий  Иванович,  на  этот  раз   вам  все-таки  придется  встать. Собирайтесь в больницу…”

Я читал записки Гелия, и  от всей этой  идиллии с  решетками  на окнах, минут  духовной  близости  со  следователем,  забот   доброго  полковника  и по-братски  положенной  на  плечо руки начальника тюрьмы –  веяло  на  меня чем-то таким, что мороз пробегал по коже…

Я  отложил  рукопись, не дочитав ее до конца. Дон Кихот… Ни  дать, ни взять: Дон Кихот! Вступил он,  правда, в бой не с  ветряными мельницами, а со злом реальным,     могущественным, но выбитый из седла, отрекся от лучшего, что совершил в своей  жизни, и  тогда  жизнь  его,  лишенная  смысла,  оборвалась…  Жаль, конечно, но ведь иначе и быть не могло…

Сто  подробностей,  которые  я  только  что  вычитал, не  изменили  уже сложившийся в моем сознании стереотип образа и судьбы Гелия Снегирева.

Начинался новый день, который мне  предстояло  пережить  в своей  жизни часы показывали без четверти восемь. В кухне зазвонил телефон. Кому еще, черт побери,  понадобился я с утра пораньше?!

Продолжение: Глава тринадцатая. Самое яркое впечатление

telegram канал
telegram канал

 

 

 

Полезные ссылки для пассажиров и водителей Яндекс Такси:

Насколько публикация полезна?

Нажмите на звезды, чтобы оценить!

Средняя оценка 5 / 5. Количество оценок: 6

Оценок пока нет. Поставьте оценку первым.

Сожалеем, что вы поставили низкую оценку!

Позвольте нам стать лучше!

Расскажите, как нам стать лучше?

ЦБ отозвал лицензию у Qiwi Банка что делать таксистам?

Сегодня в пресс-службе Центрального банка России сообщили, что ЦБ РФ отозвал лицензию у Киви банка. "Банк России приказом от 21.02.2024 № ОД-266 отозвал лицензию...

Я заказываю такси и что получаю

Я пытаюсь разобраться что же происходит с такси Друзья куда катимся, куда нас везет такси?  Цены взлетели в небо и проблемы с такси вместе с...

Таксисты спешат на помощь! 

  “Давайте говорить друг другу комплименты…”   Не устану повторять, мы все имеем то, что заслуживаем! Хотите видеть позитивных пассажиров в своей машине? Прочитайте те самые 8...

Пара воскресных советов от Серёги с Альдебарана

Воскресение, день когда можно отдохнуть от дороги и привести в порядок не только тачку, себя но и мысли в голове. Та вот, пришла идея поделиться...

Гайто Газданов. Ночные дороги. Оглавление

Оглавление Пролог Глава 1. Пёстрые серые люди. Часть первая Глава 1. Пёстрые серые люди. Часть вторая Глава 1. Пёстрые серые люди. Часть третья Глава...

Гайто Газданов. Ночные дороги. Глава тринадцатая и последняя. Жизнь на жизнь.

Гайто Газданов. Ночные дороги. Глава 12. Часть 2. Глава 13. Жизнь на жизнь. Я особенно хорошо помню это лето. Особенность его заключается в том, что, когда...

Гайто Газданов. Ночные дороги. Глава двенадцатая. Ожидаемый конец. Часть вторая

Гайто Газданов. Ночные дороги. Глава 12. Часть 1. Глава 12. Ожидаемый конец. Часть вторая. 3. Федорченко Каждый раз, когда мне удавалось сосредоточить мое внимание на каком-либо вопросе, интересовавшем...

Вот как на духу расскажу о своей вчерашней истории

Вообсчем так. Присаживайтесь наливайте колаводки слушайте мои дорогие. Ситуевина сложилась такая. Получил я сегодня по утру заказ на станцию Сенная. Клиент замечательный. Тоже руль судя по...

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь

Олег
Работаю в такси с 2008 года. Перепробовал разные тарифы: от эконома до бизнеса. Решил поделиться опытом с новичками и не только.

ДРУГИЕ ПОЛЕЗНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ТАКСИСТОВ И ПАССАЖИРОВ

ВЫБРАТЬ РАЗДЕЛ